Виктор Мараховский: Суд, который меняет страну
Как Конституционный Суд Молдовы из арбитра закона постепенно стал центром политической инженерии
(Хронология институционального активизма КС (2010–2026)
Вступление. Не о партии одной.
Когда в Молдове обсуждают Конституционный суд, разговор почти всегда скатывается в две крайности. Либо суд изображают безупречным хранителем Конституции, который стоит выше политики. Либо всю историю его решений пытаются объяснить действиями нынешней власти под управлением партии PAS
Но если внимательно посмотреть на решения суда за последние пятнадцать лет, становится очевидно: ни одна из этих версий не отражает реальной картины.
Реальная проблема глубже. За последние годы Конституционный суд Молдовы слишком часто оказывался не просто арбитром, который останавливает нарушение, а институтом, после решений которого менялась сама политическая конструкция страны. Менялся не только смысл отдельных норм, но и практический баланс между парламентом, президентом, правительством, партиями, выборами и даже центром и автономией. Эта линия началась не при PAS: ее корневые прецеденты возникли раньше. Но именно PAS пришла к власти уже внутри готовой институциональной схемы и быстро поняла ее политическую ценность — прежде всего там, где речь идет о партийной конкуренции, допуске к выборам и перераспределении влияния.
И здесь особенно важен европейский стандарт. В мартовском заключении 2026 года по молдавскому Закону №100/2025 Венецианская комиссия прямо признала, что государство вправе защищать демократический строй от электоральной коррупции, незаконного финансирования и внешнего вмешательства. Но она тут же предупредила: совокупный эффект новых мер заметно расширяет государственный контроль над партийной системой, а роспуск партии допустим только как крайняя мера (lastresort), при самых серьезных обстоятельствах, со строгой мотивировкой и при наличии менее ограничительных альтернатив. Это не второстепенная ремарка. Это рамка, через которую и нужно читать всю молдавскую историю последних лет.
Общий исторический вывод в одной формуле
Если смотреть не на политические оценки, а на сами решения суда, видно, что за последние пятнадцать лет Конституционный суд Молдовы прошёл заметную институциональную трансформацию. Из органа, который должен был лишь проверять законы на соответствие Конституции, он постепенно стал политико-конституционным арбитром, превратившись не только в «четвертую» власть, но, во многих случаях, в высший орган власти, который не только трактует, но и отменяет целые Законы. В ряде ключевых эпизодов его решения не просто оценивали законность действий власти — они меняли баланс полномочий между парламентом, президентом, правительством и даже правилами избирательной системы. Самые сильные примеры такого вмешательства пришлись на 2013, 2016, 2017–2018, 2019, 2021, 2023–2025 годы. При этом эта тенденция началась задолго до PAS, но при власти PAS сохранилась и в отдельных блоках — особенно в вопросах партий, выборов и институционального дизайна — стала особенно заметной.
Статистическая рамка: как росла нагрузка и менялся характер обращений
По официальным отчетам КС число новых обращений выглядело так: 2010 — 48, 2011 — 30, 2012 — 41, 2013 — 53, 2014 — 61, 2015 — 59, 2016 — 163, 2017 — 176, 2018 — 212, 2019 — 235, 2020 — 227, 2021 — 293, 2022 — 234, 2023 — 282, 2024 — 331. Особенно резкий скачок произошел с 2016 года.
Официальные отчеты Конституционного суда показывают важную институциональную тенденцию. После 2016 года основной поток дел стал поступать в суд через механизм исключения неконституционности, который инициируют обычные суды в ходе рассмотрения конкретных дел.
Так, в 2023 году из 282 поступивших обращений 235 были именно такими исключениями, а в 2024 году — 296 из 331.
Это означает, что значительная часть работы Конституционного суда сегодня связана с функцией конституционного фильтра для всей судебной системы. Суд всё чаще действует как узел, через который проходит контроль конституционности в обычном правоприменении.
И здесь проявляется главный парадокс молдавской практики. Чем глубже Конституционный суд встраивался в повседневную работу судебной системы, тем чаще его решения выходили за рамки обычного конституционного контроля и начинали влиять на саму политическую архитектуру государства — от судьбы парламентов и партий до правил участия в выборах.
Хронология политического активизма КС: 2010–2026
2013 год. Когда суд изменил не текст, а государственный смысл текста
5 декабря 2013 года КС вынес постановление №36 по вопросу о соотношении статьи 13 Конституции, преамбулы и Декларации о независимости. Формально дело касалось толкования. По существу — статуса государственного языка и иерархии конституционных источников. Суд пришел к выводу, что при расхождении между текстом Конституции и Декларацией о независимости приоритет имеет Декларация, а значит, название языка в Декларации приобретает определяющее значение. В официальной карточке дела прямо указано, что это было именно толкование Конституции по обращению депутата парламента.
Юридически Конституция не была переписана парламентом. Политически и конституционно произошло нечто не менее значимое: КС изменил обязательный для государства смысл нормы без обычной процедуры конституционной поправки. Позднее сам суд подчеркивал, что его решение 2013 года продолжает действовать напрямую и не требует дополнительных формальностей для применения. Это был важнейший сигнал всей системе: суд готов не только охранять текст, но и заново выстраивать его практическое содержание.
2016 год. Прямые выборы президента вернул не парламент, а суд.
Если 2013 год показал, что КС способен менять конституционный смысл, то 4 марта 2016 года он продемонстрировал, что способен менять саму модель власти. Постановлением №7 суд признал неконституционными положения реформы 2000 года, заменившей прямые президентские выборы парламентским избранием. В официальном сообщении КС это сформулировано предельно ясно: суд восстановил право граждан избирать президента прямым голосованием, а в тексте решения зафиксировано возвращение к прежней редакции статьи 78.
Политический эффект этого решения был огромен. Молдова получила не просто иной избирательный механизм, а иную логику президентской легитимности. Изменился центр тяжести всей политической системы. Причем это произошло не после новой парламентской конституционной реформы, а в результате судебного решения. Именно поэтому 2016 год остается одним из самых сильных аргументов в пользу тезиса, что молдавский КС временами действовал не как “негативный законодатель”, который просто убирает неконституционное, а как институт, который фактически конструирует новую конфигурацию власти.
2017–2018 годы. Суд строит механизм обхода президента
Следующий этап был менее эффектным внешне, но не менее важным по сути. В условиях конфликта между президентом и правительством КС выработал доктрину временной невозможности исполнения президентских полномочий. В октябре 2017 года суд, рассматривая вопрос о неисполнении президентом обязанности назначить министра, указал, что отказ главы государства от выполнения конституционной обязанности может привести к временному механизму, позволяющему выполнить соответствующее действие через другого субъекта власти. Сам суд специально оговорил, что его решение 2016 года касалось только способа избрания президента, а не изменения парламентского характера режима. Но именно из этого и следовал практический вывод: прямой мандат президента не должен был блокировать работу правительства.
2019 год. Момент, когда суд сам стал частью кризиса
Июнь 2019 года — это точка, после которой о молдавском Конституционном суде уже нельзя было говорить как о нейтральном арбитре без международных оговорок. В эти дни КС последовательно вмешался в спор о сроках формирования власти после парламентских выборов, признал неконституционными решения нового парламентского большинства, санкционировал временное отстранение президента и фактически открыл путь к роспуску парламента. Затем, 15 июня, суд сам отменил вынесенные ранее акты. Вся эта драматическая последовательность стала предметом отдельного срочного мнения Венецианской комиссии CDL-AD(2019)012.
Оценка Комиссии была крайне жесткой. Она указала, что Конституционный суд не соблюдал собственные процедуры и принцип равенства сторон, а основания для роспуска парламента в тот момент отсутствовали. Комиссия также подчеркнула, что временное отстранение президента допустимо лишь там, где это прямо предусмотрено и урегулировано конституционным текстом. По сути, это был уже не спор о правовой технике, а международно оформленный вывод: в критический момент суд не просто обслуживал процесс, а сам производил политический результат.
Именно июнь 2019 года делает любой примитивный тезис о том, что “всё началось только при PAS”, несостоятельным. Нет, система судебно-политического вмешательства была не только создана раньше — она к тому моменту уже успела войти в острый конституционный кризис.
2020 год. Суд входит в пространство стратегического выбора государства
7 мая 2020 года Конституционный суд признал неконституционными соглашение между правительством Молдовы и правительством Российской Федерации о государственном займе, правительственные решения и закон о ратификации. Речь шла о кредите на 200 млн евро. В официальных материалах суда и годовом отчете этот кейс зафиксирован как один из наиболее значимых для периода.
Здесь особенно важно понимать не только юридическую форму, но и политический масштаб. Формально КС действовал в пределах своих полномочий по контролю международных актов. По существу он сорвал уже одобренное государством внешнее финансовое решение, то есть вмешался в пространство, где соединяются бюджетная политика, антикризисное управление и внешнеполитический курс. Суд вновь оказался не на обочине политического выбора, а в его центре.
2021 год. Суд снова решает судьбу парламентского цикла
15 апреля 2021 года Конституционный суд дал заключение о наличии обстоятельств, оправдывающих роспуск парламента. Это решение стало юридическим пусковым механизмом досрочных выборов 2021 года, по итогам которых PAS получила парламентское большинство и политическое доминирование в системе власти. Годовой отчет суда за 2021 год рассматривает этот период как один из центральных в его работе.
Здесь и проходит важнейшая аналитическая граница. Было бы слишком грубо и слишком легко-опровержимо утверждать, что именно это решение уже было “решением суда PAS” (как об этом говорят отдельные). На момент его принятия PAS еще не контролировала парламент. Но не менее наивно делать вид, что эта история никак не связана с дальнейшим использованием суда действующей властью. Корректнее сказать так: PAS не создала сам механизм судебного перераспределения власти, но пришла к власти именно благодаря системе, в которой КС уже стал институтом, способным определять судьбу парламентского цикла. А затем эта система оказалась для PAS чрезвычайно “полезной”.
2023 год. Партия «Шор» и начало новой фазы — судебная переработка партийного поля
19 июня 2023 года Конституционный суд признал партию «Шор» неконституционной. Это стало одним из наиболее масштабных решений в истории молдавской партийной системы: значимый игрок был выведен из политического поля не электоральным путем, а актом конституционной юстиции. Дальнейшее законодательное развитие этой линии стало еще важнее самого решения.
После запрета партии парламентское большинство PAS пошло дальше и стало расширять систему ограничений для лиц, связанных с запрещенными структурами. И вот здесь особенно важным становится уже мнение Венецианской комиссии 2026 года. Оно ценно именно тем, что не впадает ни в наивность, ни в пропаганду. Комиссия признала реальность угроз — электоральной коррупции, незаконного финансирования, внешнего вмешательства и попыток возрождения запрещенных структур в форме “партий-преемников”. Но одновременно подчеркнула, что даже в такой ситуации роспуск партии не должен становиться автоматической реакцией государства. Напротив, это last resort — крайняя мера, допустимая только в самых серьезных обстоятельствах, при строгой мотивировке и наличии менее ограничительных альтернатив.
Это вывод, который бьет точно в центр молдавской проблемы. Потому что он не отрицает право государства защищаться, но запрещает превращать защиту демократии в административно-судебное управление политической конкуренцией.
2023–2024 годы. Суд не просто помогает власти — он становится главным фильтром допустимой политики
Осенью 2023 года Конституционный суд признал неконституционной норму Избирательного кодекса, которая вводила автоматический запрет на участие в выборах для лиц, связанных с партиями, ранее признанными неконституционными.
Для поверхностного наблюдателя это могло бы выглядеть как доказательство полной независимости суда от PAS. Но более глубокий вывод неприятнее. Речь уже шла не о простом “суде власти” и не о простом “суде против власти”. Речь шла о суде, который занял место окончательного фильтра политической допустимости: именно он решает, где проходит граница между защитой конституционного строя и недопустимым отсечением части политического поля. Годовой отчет КС за 2023 год показывает, насколько центральными были для него вопросы, связанные с выборами, партиями и конституционной идентичностью.
Иными словами, в период PAS Конституционный суд не обязательно всегда действует как механический инструмент власти. Но он очень часто оказывается тем институтом, через который власть получает возможность доводить до конца или юридически переписывать наиболее чувствительные решения в сфере политической конкуренции. Это тоньше, чем прямое подчинение. Но и опаснее. Потому что такая модель выглядит респектабельно и внешне формально безупречно.
2025 год. Гагаузия и новая стадия — суд перераспределяет не только партийное поле, но и внутреннюю архитектуру государства
В 2025 году Конституционный суд вмешался уже в другую, не менее чувствительную область — отношения между центральной властью и автономией. Речь шла о вопросе участия Народного собрания Гагаузии в процедуре выдвижения кандидатов на должности прокурора и главного прокурора автономии. Рассматривая этот спор, суд признал соответствующие положения законодательства неконституционными и тем самым фактически изменил ранее существовавшую модель участия органов автономии в формировании прокурорской системы.
Формально речь шла о юридическом толковании распределения полномочий. Однако по своим последствиям это решение затронуло гораздо более широкую сферу — баланс между центральным государством и автономными институтами. Оно показало, что Конституционный суд продолжает играть активную роль не только в регулировании избирательных правил или партийной системы, но и в вопросах внутреннего институционального устройства страны.
Именно в этом и заключается значение данного эпизода. На протяжении предыдущих лет ключевые решения Конституционного суда чаще всего были связаны с электоральной системой, президентской властью или партийной конкуренцией. Но решение по Гагаузии продемонстрировало, что логика судебного вмешательства уже давно выходит за рамки «вопросов выборов» и постепенно распространяется на архитектуру государственного устройства.
Если рассматривать эту практику в совокупности, вырисовывается последовательная картина. Конституционный суд принимал решения, которые влияли на определение государственного языка, изменяли способ избрания президента, позволяли обходить институциональные конфликты между президентом и правительством, становились фактором роспуска парламента, вмешивались в стратегические финансовые решения государства, определяли судьбу партий и пределы пассивного избирательного права, а теперь затрагивают и распределение полномочий между центром и автономией.
Когда подобные решения возникают один раз, их можно объяснить политическим кризисом или исключительными обстоятельствами. Но когда они складываются в длительную последовательность и охватывают всё больше ключевых элементов государственной системы, речь уже идет не о случайном наборе громких дел. Речь идет о формировании устойчивой институциональной модели, в которой Конституционный суд постепенно становится одним из центральных механизмов перераспределения политических и конституционных полномочий внутри государства, а в отдельных, не редких, случаях принимает решения как высший орган власти государства, существенно превышая свои полномочия.
2026 год. Венецианская комиссия предупреждает о главном
Именно поэтому мнение Венецианской комиссии CDL-AD(2026)007 нужно читать не как технический комментарий к одному закону, а как предупреждение всей системе. Комиссия прямо признала легитимность целей молдавского государства в борьбе с электоральной коррупцией, незаконным финансированием и попытками возрождения запрещенных структур. Но она столь же прямо указала, что новые меры существенно расширяют регуляторный и принудительный контроль государства над партийной системой, то есть входят в самое ядро политического плюрализма. И главное: даже если новая партия рассматривается как преемник запрещенной, это не должно автоматически вести к роспуску; роспуск допустим только как крайняя мера и только при наличии убедительного обоснования и менее жестких альтернатив. Комиссия также указала на необходимость независимой периодической оценки воздействия закона на избирательную целостность, политический плюрализм и фундаментальные права.
По сути, это уже не просто совет Молдове. Это формула риска. Когда государство слишком глубоко входит в регулирование партий и выборов, оно очень легко переступает границу между защитой демократии и ее управляемой подменой.
Что отличает Молдову от нормальной европейской модели
Здесь важно не впасть в дешевое преувеличение. В странах ЕС конституционные суды тоже вмешиваются в острые политические вопросы. Но европейский стандарт измеряется не самим фактом вмешательства, а его качеством: процессуальной чистотой, уважением к демократически легитимным институтам, пропорциональностью, индивидуализацией ограничений и крайней осторожностью там, где затрагиваются партии и выборы. Именно эти критерии Венецианская комиссия и применила к Молдове в 2019 и 2026 годах. И именно по этим критериям молдавская практика выглядит тревожно.
Проблема не в том, что наш КС силен. Сильный конституционный суд сам по себе может быть благом. Проблема в том, что в Молдове он слишком часто оказывался не органом конституционного сдерживания, а институтом, который сам участвует в сборке политического результата.
Финальный вывод. PAS не создала эту модель, но оказалась её наиболее последовательным пользователем
Самый уязвимый тезис в этой теме — свести все к PAS. Это было бы удобно, но это было бы неправдой. Язык, прямые выборы президента, механизм обхода главы государства, кризис 2019 года — всё это возникло раньше. Институциональный активизм Конституционного суда имеет в Молдове более длинную биографию, чем нынешняя власть.
Но и обратный тезис — будто PAS тут ни при чем — столь же ложен. PAS не создала этот механизм, но пришла к власти уже внутри него и использует его особенно интенсивно там, где речь идет о самых выгодных для любой власти вопросах: кто допускается к выборам, какие партии остаются в поле, где заканчивается защита государства и начинается отсечение соперников, насколько глубоко можно переписать политическое пространство через юридические конструкции. В этом смысле PAS не изобретатель системы, а ее наиболее последовательный пользователь.
И вот это, возможно, самый тревожный вывод всей хронологии. Механизм, однажды созданный для “исключительных случаев”, в молдавской политике постепенно превратился в рабочий инструмент. Сначала он нужен, чтобы “разрешить кризис”. Потом — чтобы “спасти институты”. Потом — чтобы “защитить выборы”. Потом — чтобы “остановить опасную партию”. Потом — чтобы “не допустить преемников”. И в какой-то момент страна начинает жить уже не в режиме открытой политической конкуренции, а в режиме предварительно отфильтрованного допуска к политике.
Это и есть главный риск. Не тот, что завтра кто-то официально отменит демократию. А тот, что демократия будет оставаться на вывеске, в то время как ее живое содержание — свободная конкуренция, равный шанс на участие, реальная роль парламента и предсказуемость конституционных правил — будет все сильнее зависеть от узкого круга судебно-административных решений.
Когда такое происходит один раз, это кризис. Когда так строится целая политическая эпоха, это уже модель власти. И чем дольше она существует, тем меньше значение имеют выборы сами по себе — потому что все самое важное начинает решаться еще до того, как гражданин опустит бюллетень в урну.
Что-то надо менять! Но что и как?
Продолжение следует...
