От цен на газ и энергетического кризиса до ситуации на Днестре, реформы образования, внешнего финансирования и первых вызовов для нового правительства — Республика Молдова стоит перед решениями, которые могут определить ее развитие на многие годы вперед.

Елена Мэржиняну, доцент, доктор юридических наук, член Национального политического совета политической партии «Альянс молдаван», в программе «IMPORTANT» анализирует  самые острые и спорные темы сегодняшнего дня и объясняет, в чем она видит риски, какие вопросы, по ее мнению, до сих пор остаются без ответа и что необходимо изменить в государственной политике.

— В последние дни наша страна столкнулась с серьезным энергетическим кризисом. Рост цен на природный газ и дизельное топливо, а также возможное подорожание электроэнергии оказывают серьезное влияние на экономику Республики Молдова. Правительство объясняет этот энергетический кризис глобальным и региональным контекстом. Как вы считаете, почему правительство не может получить доступ к другим источникам энергоресурсов, более дешевым, чем те, которые закупаются сейчас?

— У Республики Молдова был доступ к другим источникам, однако многое зависит и от желания самой Республики Молдова, а также от условий, на которые согласилась наша страна. Потому что, когда мы говорим о так называемых наших внешних партнерах — и я не критикую их всех, — существует разница между тем, чтобы называть кого-то партнером, когда вы находитесь на равных позициях и можете отстаивать и согласовывать собственные интересы, и ситуацией, когда вы вступаете в переговоры, полностью принимая условия, навязанные вам извне. Это уже не партнерство.

Если мы не руководствуемся национальными интересами и не выбираем энергоресурсы, которые для нас дешевле и выгоднее, если мы принимаем условия, согласно которым нам говорят, что от них необходимо отказаться и покупать более дорогие ресурсы в другом месте, тогда возникает вопрос о качестве решений, принимаемых внутри страны.

Но кризис действительно одновременно является и глобальным. Здесь происходит наложение нескольких факторов. Да, мы признаем, что существуют глобальные кризисы, особенно на региональном уровне, в Европе, но в то же время необходимо признать, что внутри страны были приняты одни из худших возможных решений в сфере энергетики и энергоресурсов.

Здесь речь идет и о газе, и о нефти, и об электроэнергии — обо всех этих составляющих. Это отдельные сферы, но в то же время в каждой из них принимались далеко не самые подходящие решения.

Возьмем, к примеру, природный газ. Вопиющим является то, что сейчас цену хотят повысить до 21 лея. Это ненормально.

Если посмотреть на закупочную цену природного газа в Республике Молдова и на официальную информацию, представленную Eurostat, мы увидим, что цена выше, чем во многих европейских государствах. На официальной странице Европейской комиссии можно увидеть как закупочную, так и конечную цену.

Если посмотреть на конечную цену, данные Eurostat показывают, что во второй половине 2025 года в Венгрии, Хорватии, Румынии, Словакии, Болгарии, Литве, Эстонии, Латвии, Словении, Люксембурге и Бельгии природный газ стоил дешевле.

Возможно, сейчас ситуация изменилась, но почему в Республике Молдова цена на газ была выше, чем в этих странах Европейского союза?

Если посмотреть на закупочную цену, до учета логистики и добавленной стоимости, мы увидим, что и по этому показателю наша цена выше, чем в ряде государств.

И здесь возникает вопрос. Обратите внимание: пока мы говорим исключительно об ориентации на Запад. Мы еще не переходим к стратегическому вопросу — почему мы не покупаем в других местах; к этому аспекту мы еще вернемся. Сейчас мы говорим исключительно о стратегии закупок природного газа на Западе.

Почему ты покупаешь по более высокой цене, в то время как государства Европейского союза покупают дешевле? Почему к конечной цене добавляется около 40% за распределение, логистику и так далее? Как логистика может составлять 40% стоимости газа? Это ненормально!

Более того, если посмотреть на газовую биржу в Румынии и транспортировать газ из Румынии в Республику Молдова, стоимость будет почти вдвое ниже, чем при его транспортировке из Нидерландов в Молдову. Мы покупаем в Румынии, на бирже в Бухаресте. Почему тогда нам показывают цены в Нидерландах? Это очень и очень странные вещи.

А в Турции цена на газ значительно ниже. Допустим, нельзя получить газ по трубопроводу, идущему через Украину, но в Турции его можно купить в два или даже в несколько  раз дешевле.

Таким образом, вопросы возникают даже к тому, как осуществляются закупки в нынешних условиях. Некоторые из этих решений не выдерживают даже простой проверки логикой.

И здесь должны дать ответы представители Energocom и ANRE. Потому что есть решения, которые непонятны. И в методологии расчета тарифа на природный газ — я сейчас точно не помню конкретный показатель — присутствуют настолько сложные математические формулы, что практически никто не может в них разобраться.

Власти должны выйти и объяснить, как рассчитывается тариф. Сколько существует компаний-посредников? Если таких посреднических компаний так много, зачем они нужны? Зачем?

Если Energocom осуществляет эти сделки, зачем нужна еще одна компания, затем еще одна и еще одна, прежде чем газ дойдет до потребителя? Ведь каждая из них что-то добавляет к цене. Таким образом, даже в нынешних условиях существует множество вещей, которые вызывают серьезные вопросы.

— Если говорить о стратегии Республики Молдова в сфере природного газа, в чем вы видите главную проблему?

— Здесь все становится еще интереснее, потому что люди должны очень четко понимать, что происходит.

Мы покупали газ у «Газпрома» дешевле, значительно дешевле. Затем было заявлено, что у нас есть долг примерно в 710 миллионов долларов. Цифры немного разнятся, но речь идет примерно об этой сумме.

Наши власти заказали или провели аудит, выводы которого российская сторона не признает. Республика Молдова, в свою очередь, не признает этот долг в том объеме, в котором он предъявляется. Но это не означает, что российская сторона не считает, что такой долг в размере примерно 700 миллионов долларов существует.

То есть у нас был долг примерно в 700 миллионов долларов перед «Газпромом» и одновременно возможность покупать более дешевый газ.

Что сделало государство Республика Молдова? Оно отодвинуло этот вопрос в сторону и взяло кредит у ЕБРР в размере 700 миллионов евро.

Речь идет о 300 миллионах евро в 2022 году и 400 миллионах евро в 2025 году. В прессе это подавалось как поддержка со стороны ЕБРР, но фактически речь идет о кредите на 700 миллионов евро. В долларах это около 800 миллионов.

То есть, с одной стороны, у нас был долг перед российской стороной примерно в 700 миллионов долларов, по которому можно было получить рассрочку на много лет, плюс возможность закупать более дешевый газ. Но мы сказали: нет, мы возьмем у ЕБРР кредит на 800 миллионов долларов и будем покупать более дорогой газ.

Следуя этой логике, условия финансирования подтолкнули нас к более дорогим закупкам. Именно такую стратегию выбрала Республика Молдова, и, на мой взгляд, в ней нет логики.

Потому что и в Европейском союзе многие государства, несмотря на политическую риторику, когда речь идет о торговой дипломатии, энергетической дипломатии и собственных интересах, сохраняют определенные отношения и исходят прежде всего из своих интересов.

Стране нужны дешевые энергоресурсы. Если этого не обеспечить, можно разрушить всю экономику и промышленность.

Республика Молдова отказалась от более дешевого газа и перешла к условиям, при которых в итоге закупает более дорогой.

Кто-то может сказать, что ЕБРР не ставил подобных условий. Хорошо, тогда опубликуйте условия, которые выдвигал ЕБРР. Но они не опубликованы. Почему?

И если вы их публикуете, не нужно публиковать лишь несколько приложений. Опубликуйте весь пакет документов полностью. Потому что в истории Республики Молдова уже были случаи, когда возникали скандалы, общество требовало раскрыть условия, а власти публиковали лишь отдельные приложения.

Нет. Все условия должны быть опубликованы полностью.

Или, если ЕБРР действительно не выдвигал таких условий, значит, у нас нет подобных ограничений и мы свободны выбирать тот вариант, который выгоднее для нашей страны.

Но здесь возникает следующий вопрос: хорошо, мы остаемся с кредитом  в 800 миллионов долларов перед ЕБРР и одновременно с долгом, который предъявляет российская сторона. И каким-то образом эти обязательства необходимо будет погашать в последующие годы.

Так по какому пути мы идем дальше — покупаем более дорогой газ или все-таки выбираем более дешевый?

Если выберем более дешевый газ, кредит ЕБРР в размере около 800 миллионов долларов все равно придется возвращать.

Вспомним и ситуацию с Джурджулештами. Мы оказались в той ситуации после финансовых отношений с ЕБРР. Долги в любом случае нужно возвращать.

Есть и Стратегия безопасности, есть отношения с Российской Федерацией и весь комплекс политических вопросов. Все это взаимосвязано. Но если не понимать, что наш национальный интерес заключается в наличии работающей экономики, и не связывать энергетическую политику с другими секторами, мы приходим к крайне неприятной ситуации.

Таким образом, здесь есть два главных вопроса.

Первый: почему на стратегическом уровне Республика Молдова ориентируется на самые высокие цены? Если у нас есть, были и потенциально остаются возможности получать более дешевый газ для экономики и промышленности, почему мы их не используем?

И второй: почему даже в нынешних условиях и при тех параметрах, которые существуют в наших отношениях с Европейским союзом, мы все равно платим дороже? Мы дороже покупаем и больше платим в том числе за логистику.

— Уровень воды в Днестре значительно снизился из-за жары. Власти приняли меры по экономии питьевой воды, а министр окружающей среды Георге Хаждер совершил рабочий визит в Украину, чтобы на месте оценить гидрологическую ситуацию. Некоторые эксперты считают, что Украина также несет часть ответственности, поскольку не всегда обеспечивает необходимый сток воды по течению реки. Как вы оцениваете эту ситуацию?

— Здесь есть несколько интерпретаций и несколько точек зрения — в зависимости от того, какой именно аспект мы обсуждаем.

Мы говорим о том, что можем сделать сами в существующих условиях, или о факторах, которые действительно оказывают влияние, но при этом не находятся под нашим контролем? Это разные вещи.

Если говорить о факторах, которые действительно имеют значение, но не зависят от нас, то речь, безусловно, идет и об украинской стороне, которая в настоящее время не обеспечивает более высокий сток воды в Днестр.

Сейчас объем сброса был снижен до 85 кубометров в секунду. Республика Молдова просила 100 кубометров в секунду, поскольку в противном случае ситуация на Днестре может стать катастрофической.

Изначально украинская сторона предлагала 70 кубометров в секунду, мы настаивали как минимум на 100, и в итоге было согласовано 85 кубометров в секунду.

При этом в Новоднестровское водохранилище поступает примерно 30 кубометров воды в секунду. То есть в водохранилище приходит около 30 кубометров в секунду, а нам сбрасывают 85. Проблема в том, что водохранилище сейчас не успевает восполняться.

И эта проблема будет усугубляться. Причина здесь не в мэре, не в министре окружающей среды и, вероятно, не полностью в украинской стороне.

Потому что Украина также сталкивается с засухой. В Румынии тоже снизился уровень Дуная, и на Чернаводской АЭС обсуждалось в том числе сокращение или остановка части мощностей из-за засухи.

Украинская сторона тоже сталкивается с засухой. Но это не означает, что не существует вопросов к эксплуатации гидротехнических мощностей, и это не означает, что украинская сторона всегда корректно вела себя по отношению к молдавской стороне.

Такие вопросы поднимались, в частности, в рамках Конвенции Эспо об оценке воздействия на окружающую среду в трансграничном контексте, когда украинская сторона инициировала не новое строительство как таковое, а реконструкцию и расширение соответствующего гидроэнергетического комплекса.

Да, проблема со стоком воды существует. И это не проблема местных операторов водоснабжения, а вопрос того объема воды, который нам обеспечивает соседнее государство.

Нам нужна вода, но мы не получаем необходимого объема стока. Такова реальная ситуация.

— В этих условиях что могла бы сделать Республика Молдова и что следовало сделать раньше?

— Эффективность и дееспособность властей всегда оцениваются по тому, насколько успешно они справляются с ситуацией в тех условиях и с теми возможностями, которыми располагают.

За последние две недели мэрия предприняла определенные меры, и это правильно. На данный момент, в существующих условиях, это, вероятно, лучшее решение. Однако то, что мэрия сделала за эти две недели, следовало сделать раньше. Это нужно признать. Но еще раньше необходимо было принять и другие меры.

Я назову по меньшей мере две, чтобы упростить дискуссию: работы по расчистке и удалению донных отложений, а также создание защитных лесополос.

Если у вас нет защитных лесополос, если нет лесов, вы теряете способность удерживать воду. Деревья способствуют сохранению воды и поддержанию баланса водной экосистемы.

Но что сделали мы?

Здесь возникает вопрос к Агентству «Apele Moldovei»: есть ли у нас оборудование, техника, мощные экскаваторы, с помощью которых можно проводить работы по расчистке Днестра и удалению донных отложений?

Это, кстати, очень хороший вопрос и для журналистского расследования. Есть ли у «Apele Moldovei» необходимая техника для проведения работ по расчистке Днестра? Если да, то когда такие работы на Днестре проводились в последний раз?

Или мы по-прежнему обращаемся к приднестровской стороне, потому что там сохранили необходимую технику и проводят подобные работы? Довольно часто мы обращаемся к ним именно для выполнения работ по расчистке Днестра.

А можем ли мы проводить такие работы на своей стороне?

Это первая проблема. Днестру необходима расчистка. И вообще,  когда мы видим высыхающий пруд или озеро, первый вопрос должен звучать так: когда его в последний раз чистили? Поэтому работы по удалению донных отложений необходимы.

Второй момент — защитные лесополосы. Если их нет, поверхностный водоем высыхает значительно быстрее. При этом создание таких защитных полос предусмотрено законодательством.

В случае Днестра существуют в том числе требования к санитарно-защитным зонам. Защитная лесополоса должна иметь ширину в десятки метров. На отдельных участках речь может идти о десятках и даже сотнях метров.

Необходимо много рядов деревьев. Не два ряда и не старые, засохшие деревья. Но такие лесополосы не были высажены.

И отсюда возникает следующий вопрос: предусмотрено ли Национальной программой расширения и восстановления лесов, которую Республика Молдова обязалась реализовать до 2032 года, создание защитных лесополос вдоль поверхностных водоемов? Или нет?

Потому что если не расчищать пруды, реки, речушки, ручьи и другие водоемы и не высаживать защитные лесополосы, чтобы пыль и почва не попадали в воду и не способствовали заиливанию, а солнце не усиливало чрезмерное испарение, то сохранить такой водоем невозможно.

Невозможно обеспечить и удержание воды в почве и подземных системах, потому что отсутствуют корни деревьев. Где тогда должна удерживаться вода?

Дерево не только поглощает и поднимает воду. Оно также способствует ее сохранению в соответствующей экосистеме. Если эти меры не были приняты, неудивительно, что сейчас мы сталкиваемся с подобными проблемами по всей Республике Молдова, но особенно в восточной части страны.

Таким образом, здесь накладываются друг на друга несколько факторов. Первый — то, что мы должны были сделать сами, но не сделали. Второй — осознание того, что мы недостаточно подготовлены к чрезвычайным и кризисным ситуациям. В определенной степени это можно понять: у нас не было достаточного количества учений и симуляций, и мы раньше не сталкивались с подобными ситуациями, чтобы точно знать, как следует реагировать.

И, разумеется, существует украинский фактор, который от нас не зависит, но по которому необходимо вести переговоры и задавать вопросы.

В том числе фундаментальный вопрос: почему украинская сторона обладает исключительным контролем над стоком Днестра и объемом воды, поступающей вниз по течению?

— Виталий Янковский, так называемый представитель Южной Осетии в приднестровском регионе, объявленный персоной нон грата  в Республике Молдова в начале 2026 года, недавно появился в Тирасполе. Власти утверждают, что не знают, каким образом он туда попал. Пограничная полиция заявляет, что с января он не пересекал государственную границу, а министр иностранных дел Михай Попшой говорит, что это не является вопросом внешней политики. Как вы прокомментируете эту ситуацию и почему в сфере безопасности все чаще происходят подобные инциденты?

— На последнюю часть вопроса я отвечать не буду, но сам вопрос об этой ситуации очень хороший.

У нас был визит представителей «Талибана» и визит представителя Южной Осетии. В определенной степени понятно, почему эти два инцидента рассматривают вместе: в обоих случаях речь идет о представителях образований, которые Республика Молдова официально не признает.

Однако я считаю, что эти два случая необходимо рассматривать отдельно. Почему? Потому что в одном случае речь шла о приглашении, и ситуация находилась под контролем наших властей, а в другом она не находилась под контролем властей Республики Молдова.

Если говорится, что он не въезжал через официальный пункт пропуска, контролируемый Республикой Молдова, то, думаю, в данном случае власти могут быть правы. Если бы он въехал через Кишинев или через любой другой пункт, находящийся под контролем властей Республики Молдова, тогда у нас действительно была бы проблема безопасности, внутренняя проблема, и отвечать на эти вопросы должны были бы правоохранительные органы.

Но если он въехал через приднестровский регион, а такой сценарий вовсе нельзя исключать, тогда мы действительно мало что могли бы сделать. Ни во внешнеполитическом, ни во внутриполитическом плане. Здесь все понятно.

И, скорее всего, именно так и произошло. Он въехал там, где был уверен, что сможет это сделать, поскольку это соответствовало его интересам, а у нас в данном случае нет возможности вмешаться.

— А как вы оцениваете визит представителей «Талибана»?

— В случае с представителями «Талибана» ситуация несколько иная. Есть один аспект, который, к сожалению, практически не обсуждался в публичном пространстве. Мы слишком мало задумывались о том, что эти представители могут остаться под впечатлением от качества почв Республики Молдова, от того, что уже был создан прецедент сотрудничества, а также от возможности получить определенную выгоду от подобных отношений.

С моей точки зрения, более опасен сценарий, при котором они останутся довольны этим визитом и Республикой Молдова, то есть фактически откроют для себя нашу страну.

Если бы мы оставались terra incognita, чем-то практически неизвестным для представителей «Талибана», как для некоторых Молдова — скорее название футбольной команды, чем государства, это было бы прекрасно, потому что они попросту нас не знали.

Гораздо проблематичнее, если они останутся под впечатлением от Республики Молдова, от того, что у нас есть и что мы сами не используем, в том числе от наших почв и земель.

Куда они приехали? Их пригласили в Министерство сельского хозяйства, верно? Вот это уже проблема. Более того, нас положительно представили и в их прессе. Они рассказали о Республике Молдова. И это тоже проблема.

— Почему вы считаете это проблемой?

— Потому что в следующий раз, когда они захотят инициировать новый визит или предложить какую-либо другую форму сотрудничества, нашим властям придется сказать им: «Нет, мы вас не признаем» и так далее.

С дипломатической точки зрения это выглядит некрасиво. Возможно, это правильно, но выглядит некрасиво.

Если сначала ты их пригласил, принял, затем отправил обратно, а впоследствии ведешь себя так, будто вообще их не знаешь, ты создаешь крайне неприятную ситуацию и повышаешь вероятность ухудшения отношений.

Плохие отношения хуже, чем отсутствие отношений. Если отношения уже существуют, а затем ты их прекращаешь, возникает риск их серьезного ухудшения. Это элементарные вещи с точки зрения логики.

Похожий сценарий возникает и в ситуации, когда мы приглашаем мигрантов из Индии. Я совершенно ничего не имею против них. Просто в тот момент, когда подобный процесс выйдет из-под контроля, придется сказать «нет». А тогда так или иначе придется ухудшать отношения. И ты не хочешь оказаться в подобной ситуации. Поэтому иногда лучше вообще не запускать такие процессы.

— Был ли еще какой-либо аспект визита представителей «Талибана», который, по вашему мнению, не получил достаточного внимания?

— Да. Еще один аспект, который практически не обсуждался, заключается в том, что Делегация Европейского союза и европейские институты словно вообще не заметили приезда в Республику Молдова представителей «Талибана».

Вы видели какую-либо реакцию со стороны институтов Европейского союза на то, что представители «Талибана» приехали в Молдову? Никакой.

Но если бы состоялся аналогичный визит представителей Российской Федерации в Министерство сельского хозяйства, например, для обмена опытом в сфере фермерского хозяйства, как вы думаете, последовала бы реакция со стороны Делегации Европейского союза?

— Сто процентов.

— Видите разницу? Институты Европейского союза словно не заметили, что к нам приезжали представители «Талибана». Это ошибка. И данный аспект тоже заслуживает обсуждения.

— Министерство образования продвигает реформу Restart, которая предусматривает переход школ в подчинение Министерства и ликвидацию районных управлений образования. Параллельно проходят общественные консультации по новым школьным учебным программам. Как вы считаете, улучшат ли эти изменения систему образования?

— Здесь, по сути, есть две отдельные темы: реформа Restart, которая предполагает передачу полномочий в сфере образования от районных советов структурам, подчиненным Министерству образования, и изменение школьных учебных программ.

Что касается первой части, нужно начать с простого вопроса: если районные управления образования уже существуют и выполняют эти функции, зачем их ликвидировать, чтобы вместо них создавать другие территориальные агентства в сфере образования?

Если в новые структуры перейдут те же люди, которые сейчас работают в районных управлениях, тогда возникает вопрос, зачем вообще нужна эта реорганизация. Если же будут наняты новые сотрудники, появятся дополнительные расходы на их отбор и подготовку, а людей, которые уже хорошо знают систему, заменят.

Таким образом, с одной стороны, говорится об оптимизации и сокращении расходов, а с другой — создаются новые структуры, которые требуют дополнительных затрат. На мой взгляд, здесь есть концептуальное противоречие.

Более того, я категорически против концентрации этих полномочий в подчинении Министерства образования. Главная задача любого министерства — разработка и реализация государственной политики. При этом территориальные структуры, районные советы и люди, работающие непосредственно на местах, гораздо лучше знают реальную ситуацию в школах, кадровые проблемы, вопросы подвоза учеников, инфраструктуры, финансирования, потребности детей с особыми образовательными потребностями и другие практические аспекты.

Министерство не может эффективно управлять каждой школой в каждом населенном пункте Республики Молдова. Поэтому, на мой взгляд, правильнее было бы укреплять уже существующие структуры, а не ликвидировать их и заменять другими, которые, по сути, будут выполнять те же самые функции.

Есть и еще один риск — чрезмерная централизация. Когда все рычаги управления оказываются в руках Министерства, неизбежно возникает вопрос, не появится ли политическая составляющая при отборе директоров или других руководящих кадров. Кто соответствует взглядам, продвигаемым министерством, а кто нет? Кто считается «подходящим», а кто — нет?

В здоровой системе образования подобные решения не должны зависеть от политических симпатий.

Я надеюсь, что со временем этот подход будет пересмотрен и часть полномочий вернется районным советам.

— Вторая часть реформы касается новых учебных программ. Что в этом процессе вызывает у вас наибольшую обеспокоенность?

— Это очень обширная тема и, на мой взгляд, гораздо более важная, чем может показаться на первый взгляд. Планируется изменить учебные программы для всех классов и интегрировать во все дисциплины такие понятия, как устойчивое развитие, глобальное гражданство, финансовое образование, предпринимательство и инновации, цифровые компетенции и искусственный интеллект, медиаграмотность, равенство и инклюзия, здоровье и благополучие, мир и ценности.

На первый взгляд, все эти понятия звучат очень хорошо. Проблема возникает тогда, когда их начинают внедрять сквозным образом во все дисциплины — физику, математику, биологию, химию, историю, географию и другие предметы.

Это означает, что учитель должен формулировать задания и упражнения таким образом, чтобы ученик постоянно направлялся к определенным темам и определенным типам восприятия.

И здесь нужно быть очень осторожными. Например, устойчивое развитие и экология, безусловно, важны. Я сама специализируюсь в области экологии. Но существует риск, что при чрезмерно идеологизированном подходе ребенку будет предлагаться лишь одна трактовка изменения климата или экологической политики.

Мы уже видели ситуации, когда после определенных семинаров с очень агрессивной экологической повесткой дети говорили, что, когда вырастут, закроют все заводы, чтобы спасти планету. Это уже нельзя назвать сбалансированным экологическим образованием.

Еще одно чувствительное понятие — «глобальное гражданство». Гражданство по определению означает принадлежность к государству. Тогда что именно означает «глобальное гражданство»? Принадлежность к чему?

Существует риск, что ученика будут приучать соотносить себя в большей степени с неким абстрактным глобальным пространством, чем с собственной страной, своей общиной и собственным национальным интересом.

У нас уже есть множество внеклассных программ, посвященных глобализации и интернационализации. На мой взгляд, государство и государственная школа должны прежде всего говорить о Республике Молдова, о ее идентичности и ее интересах.

— Как вы оцениваете внедрение цифровых компетенций и искусственного интеллекта?

— Эти компетенции необходимы и со временем будут становиться все более важными. Проблема в том, чтобы ими не злоупотреблять и чтобы они не подменяли базовые знания.

Очень многое зависит от мастерства учителя. Технологии должны использоваться для укрепления образовательного процесса, а не для замены мышления, анализа и фундаментальных знаний.

— Вы также упомянули медиаграмотность. Какие риски вы видите здесь?

— Медиаграмотность важна, но только в том случае, если она преподается сбалансированно. Я три года преподавала предмет «Образование для общества» в колледже и участвовала в тренингах по медиаграмотности.

На одном из таких тренингов нам показали плохо написанную статью из Российской Федерации и очень хорошо подготовленный материал из Украины. Этот пример должен был продемонстрировать разницу между «плохим» и «хорошим» источником.

Но проблема в том, что можно сделать и наоборот. Можно взять плохо написанную, без ссылок и источников статью из любой страны и хорошо документированный материал из другой. Если примеры подбираются исходя из политических симпатий, то ребенка уже не учат критическому мышлению, а фактически подсказывают ему, во что он должен верить.

Медиаграмотность должна учить ученика проверять источники, сопоставлять информацию, искать доказательства и задавать вопросы, а не говорить ему, какая страна или какая точка зрения являются «правильными».

— Еще одно понятие, которое вводится в учебные программы, — «равенство и инклюзия». Почему вы считаете его чувствительным?

— Потому что очень многое зависит от того, какое именно содержание будет вложено в это понятие. Как будут представлены определенные социальные темы? Как будет освещаться тема гомосексуальности? Как будут обсуждаться миграция, религиозные или этнические различия?

Я не говорю, что эти темы вообще не должны обсуждаться, но они не должны подаваться исключительно в одной идеологической интерпретации. Родители имеют право знать, чему учат их детей, и имеют право участвовать в этом обсуждении.

— Что вы думаете о модуле «здоровье и благополучие»?

— Здесь тоже очень многое зависит от содержания. Дети должны знать принципы здорового питания, понимать вопросы профилактики, образа жизни, иметь представление о лекарственных растениях и других полезных вещах.

Но возникает вопрос: будут ли рекомендации международных организаций преподноситься как обязательные и не подлежащие сомнению истины?

Я участвовала в тренингах для потенциальных авторов школьных учебников и видела примеры, в которых позиции Всемирной организации здравоохранения представлялись как абсолютный ориентир. Школа должна давать информацию, аргументы и контекст, а не превращать рекомендации какой-либо организации в догму.

— В новых учебных программах также появляются понятия «мир» и «ценности». Какие риски вы видите здесь?

— Вопрос очень простой: мир в чьей интерпретации и ценности в чьей интерпретации?

Ценности в значительной степени формируются в семье. У школы, конечно, тоже есть воспитательная функция. Ребенок должен научиться уважать одноклассников, учителей, правила, вести себя цивилизованно и правильно взаимодействовать с окружающими.

Это естественные вещи. Но если создается отдельная программа, в рамках которой ребенку начинают объяснять, какие именно ценности он должен иметь и как именно их следует трактовать, мы входим в очень чувствительную сферу.

Очень многое зависит от того, какие конкретно кейсы будут использоваться. Можно показать ребенку сильную эмоциональную ситуацию, затем связать ее с определенной «ценностью» и направить его к выводу, с которым его родители могут быть не согласны.

Поэтому, на мой взгляд, школа должна прежде всего делать акцент на знаниях и компетенциях. Восприятие и ценности формируются уже после того, как у человека есть прочная база информации и знаний.

— Все чаще говорится и об образовании, основанном на эмоциях. Считаете ли вы это правильным направлением?

— Эмоции являются частью жизни, и их нельзя игнорировать. Но анализ должен оставаться рациональным. Ребенок должен сначала узнать факты, понять причинно-следственные связи, проанализировать ситуацию и только после этого принимать решение.

Нужно учить его задавать вопросы: что произошло? Почему? Кто? Когда? Как? Каковы причины? Каковы возможные последствия? Что произойдет, если мы применим одно решение, и что — если выберем другое?

Именно это и есть критическое мышление. А не стремление сразу подтолкнуть ребенка к эмоциональной реакции.

— В документах реформы появляется и понятие «аутентичное задание». Что оно означает и почему вы его критикуете?

— Сама идея звучит очень красиво. «Аутентичные» задания должны давать ученику больше самостоятельности, ставить его перед реальными проблемами, побуждать к взаимодействию с людьми за пределами школы и приводить к результату, который можно применить в реальной жизни. Я согласна, что подобные упражнения могут быть очень полезны.

Например, на уроке математики ученик может рассчитать периметр крыши или количество материала, необходимого для строительства. Это практическое задание, которое одновременно соответствует требованиям предмета.

Проблема возникает тогда, когда практическое задание начинает подменять базовые знания.

Очень показателен пример по географии для шестого класса. Классическое задание звучит так: «Перечислите формы рельефа и их характеристики». Оно представляется как «неаутентичное».

Вместо этого ученику предлагают спланировать мини-экотуристический маршрут для одноклассников, выбрать подходящие формы рельефа, правила охраны окружающей среды, оценить риски и подобрать необходимое снаряжение.

Звучит интересно. Но прежде чем планировать маршрут, ребенок должен знать, что такое формы рельефа и каковы их характеристики.

Если полностью заменить классическое задание, есть риск поощрять творчество без фундамента. Если же сохранить и классическое задание, и добавить к нему сложный проект, тогда учебная программа становится еще более перегруженной.

И здесь возникает противоречие. Либо мы подменяем фундаментальные знания и поощряем поверхностность, либо добавляем новые задания поверх уже существующих и чрезмерно усложняем учебную программу.

Школа прежде всего должна давать базу.

Ребенок должен знать теорию, ключевые понятия и основные термины. Уже после этого он может создавать проекты, экспериментировать и применять полученные знания.

Творчество без знаний не может заменить образование. А терпимое отношение к отсутствию фундаментальных знаний не способно привести к развитию общества.

— Вы упомянули, что новые учебные программы могут быть связаны и с внешним финансированием. Что именно вы имеете в виду?

— Если позволите, я хотела бы завершить тему «новых образовательных подходов» в учебных программах еще одним очень важным аспектом. Из той информации, которую я изучила, следует, что эта составляющая, скорее всего, связана с условиями финансирования в размере 1,5 миллиарда евро, предоставляемого Республике Молдова.

Насколько мне известно, в публичном пространстве об этом говорилось недостаточно.

Я изучила страницу Европейской комиссии, посвященную этому финансированию в размере 1,5 миллиарда евро. В опубликованной презентации указаны 153 пункта или цели, связанные с данным пакетом. Я выбрала лишь несколько из них, касающихся образования, хотя таких пунктов больше.

Один из них предусматривает 15,48 миллиона евро на пересмотр и утверждение всех обязательных школьных программ для нижней ступени среднего образования и лицейского уровня. Одновременно педагогам должна быть оказана методическая поддержка для внедрения обновленных программ, а 25% учителей на этих уровнях должны пройти подготовку для преподавания по новым программам.

То есть речь идет примерно о 15 миллионах евро именно на реализацию тех изменений, о которых мы говорили ранее.

Есть еще одна составляющая — 3,86 миллиона евро на продвижение реформы учебных программ путем запуска системы мониторинга и оценки, основанной на доказательных данных и предназначенной для измерения прогресса и успеваемости учеников, в том числе с помощью стандартизированного тестирования.

Почти четыре миллиона евро — на стандартизированные оценки.

И здесь возникает вопрос: если уже существуют такие обязательства и такие суммы предусмотрены на реализацию, насколько реальными остаются общественные консультации? Насколько вообще можно изменить реформу по итогам этих консультаций?

Есть также финансирование в размере 7,47 миллиона евро, чтобы как минимум 50% работников профессионально-технического образования прошли курсы непрерывного обучения и использовали учебно-методические материалы, учитывающие гендерные аспекты и вопросы инвалидности.

И здесь я задаю очень простой вопрос: семь миллионов евро на эту составляющую?

В нашей системе образования большинство работников — женщины. Поэтому необходимо очень четко понимать, зачем нужна такая сумма и что именно будет за нее финансироваться.

Когда эти приоритеты обсуждались, почему не запросили семь миллионов евро на то, чтобы во всех школах были туалеты внутри зданий? Почему не запросили эти средства на школьные столовые?

Почему не запросили семь миллионов евро на лаборатории физики и химии, чтобы ученики могли на практике увидеть явления гравитации, оптики, преломления, отражения света, проводить эксперименты?

Возможно, тогда у какого-то ребенка появился бы интерес к инженерии, физике или другим точным наукам — тем направлениям, которые нужны Республике Молдова.

Но речь идет не о лабораториях, а о других компонентах.

И я хочу еще раз подчеркнуть: все это является частью пакета финансирования в размере 1,5 миллиарда евро. Очень важно, чтобы люди знали об этом и понимали, ради чего принимаются такие обязательства.

— Перейдем к другому вопросу, связанному с международным сотрудничеством. Недавно агенты ФБР и Дипломатической службы безопасности США встретились с представителями правоохранительных органов Республики Молдова для укрепления сотрудничества в борьбе с транснациональными мошенническими колл-центрами. Некоторые источники предполагают, что визит мог быть связан и с проверкой того, как использовались средства, предоставленные Соединенными Штатами Республике Молдова в различных сферах. Как вы оцениваете этот визит и может ли такое сотрудничество помочь в борьбе с мошенничеством?

— Если бы было больше воли и усилий, очевидно, в этой сфере можно было бы работать эффективнее. Но необходимо признать, что если речь идет о крупных сетях, координируемых из-за рубежа, то разрушить их гораздо сложнее.

Почему я об этом говорю?

Потому что если бы эти центры координировались изнутри Республики Молдова, было бы трудно объяснить, почему наши власти не смогли бы их выявить и закрыть.

Мы должны исходить из презумпции, что власти действуют добросовестно и правильно и, когда сталкиваются с незаконной деятельностью, государственные институты делают все возможное для ее пресечения, а не для сохранения.

У нас есть Агентство кибербезопасности, есть профильные киберструктуры в системе обороны, в полиции, инспекторатах и прокуратуре.

Если бы подобная деятельность осуществлялась исключительно на территории Республики Молдова, в нормальной ситуации она должна была бы быть выявлена и пресечена.

Разумеется, можно строить и другие гипотезы, но я предпочитаю не уходить в область спекуляций. Правильнее исходить из того, что речь идет о транснациональной операции, координируемой за пределами Республики Молдова, а наши власти пытаются противодействовать этой угрозе.

Если эти структуры действуют из-за рубежа, тогда речь идет об очень масштабной операции. Вполне логично, что здесь заинтересованы Интерпол, ФБР и другие международные службы.

Я прекрасно понимаю и интерес ФБР.

Из того, что мы слышали, и судя по масштабу деятельности этих центров, они собрали огромный объем информации о гражданах Республики Молдова: данные о родственниках, отпусках, банковских счетах, финансовом положении и множество других персональных сведений.

И речь идет не только о гражданах Республики Молдова.

Любая служба безопасности была бы заинтересована узнать, какие базы данных были созданы, какую информацию они содержат, каким образом она была собрана и для чего может использоваться.

Наши институты тоже должны быть заинтересованы в получении этой информации.

Поэтому борьба с такими колл-центрами и выяснение того, какой именно информацией они располагают, кажется мне совершенно естественной целью такого сотрудничества.

Что касается гипотезы о том, что могли проверять и то, как использовались американские деньги, я не могу утверждать, что это было целью визита, потому что не располагаю такой информацией. Но полностью исключать такую возможность я тоже не стала бы.

Любой крупный донор заинтересован знать, кто получил деньги, какие суммы были выделены, как использовались ресурсы, были ли проекты реализованы в соответствии с целями и не было ли каких-либо нарушений.

Если выясняется, что кто-то использовал ресурсы ненадлежащим, незаконным образом или вопреки установленным условиям, очевидно, возникают вопросы и последствия.

Для любого государства, предоставляющего внешнее финансирование, важно понимать, кто правильно распоряжается ресурсами и с кем можно продолжать сотрудничество.

Поэтому этот визит может иметь для американской стороны сразу несколько преимуществ: с одной стороны, установить, как использовались определенные средства, и определить будущих партнеров для сотрудничества, а с другой — способствовать ликвидации мошеннических колл-центров и понять, каким объемом и каким типом информации они располагали.

С этой точки зрения такое сотрудничество выглядит логичным и может быть полезным и для Республики Молдова.

— Новый премьер-министр Василий Тофан возглавил правительство в очень сложный для Республики Молдова период, отмеченный энергетическим, экономическим и социальным кризисами. Что бы вы ему посоветовали, чтобы преодолеть хотя бы часть этих проблем, и какие три главные приоритетные задачи вы бы выделили для страны?

— Я постаралась бы сформулировать для господина Тофана реалистичные рекомендации, не претендуя на то, что он обязательно прислушается к моим словам или сочтет необходимым действовать именно так.

Я бы начала более дипломатично и вежливо. Пока у меня нет претензий к нынешнему премьер-министру, потому что было бы неправильно выносить категоричный вердикт человеку, который только пришел на должность и еще не успел в полной мере показать, на что способен.

Правильно было бы дать предварительную оценку спустя определенное время. Конечно, когда появляются конкретные решения и действия, мы уже можем оценивать их отдельно, но не стоит сразу навешивать общую характеристику на всю деятельность правительства.

Мне бы очень хотелось, чтобы новый премьер-министр Республики Молдова, во-первых, обладал большей способностью принимать решения самостоятельно, а во-вторых, принимал их в интересах Республики Молдова.

Я говорю это потому, что у меня есть определенные сомнения, все ли решения действительно исходят из собственной инициативы тех, кто их продвигает. Программу мы знаем, команду знаем, и есть ряд моментов, которые вызывают вопросы.

В то же время я вижу, что новый премьер-министр достаточно активно пытается объяснять ситуацию, в том числе на пресс-конференциях. Он действительно пытается объяснить то, что обнаруживает в Республике Молдова.

Мне бы хотелось, чтобы он очень четко понимал, что энергоресурсы имеют ключевое значение для Республики Молдова и что без устойчивой и доступной энергетики у нас не может быть нормально функционирующей экономики и промышленности.

Мы уже говорили об энергетике. Здесь необходимо рассмотреть сразу несколько аспектов: в том числе проверить решения, которые принимались до сих пор, и, возможно, переориентироваться на более выгодные источники энергоресурсов.

Я не обязательно говорю о возобновляемой энергетике. Я имею в виду прежде всего реальные источники энергии, которые дешевле и способны обеспечить конкурентоспособность экономики.

Если существуют более дешевые источники, неизбежно возникают и вопросы отношений с теми государствами, которые могут их предоставить. Это означает необходимость вести дипломатию, выстраивать отношения и вести переговоры.

Мне бы хотелось, чтобы энергетическая составляющая рассматривалась реалистично, исходя из нашего национального интереса, а не только из того, что нам рекомендуют или диктуют извне.

Это был бы первый приоритет.

— Какой приоритет вы бы назвали вторым?

— Второй связан с реформой местного публичного управления.

Мне бы хотелось, чтобы премьер-министр проявил смелость и выступил против нынешней модели реформы и укрупнения административно-территориальных единиц.

На мой взгляд, предлагаемый сейчас формат объединения населенных пунктов совершенно не подходит.

У премьер-министра еще есть возможность остановить этот процесс и оставить обязательное объединение только для населенных пунктов с численностью менее 1 500 жителей.

Наше законодательство предусматривает определенный порог для классификации административно-территориальной единицы, и когда в документах государственной политики появляется порог в 3 000 жителей, возникают вопросы о соответствии этих документов действующему законодательству.

Если бы премьер пересмотрел этот подход и сказал: «Совсем небольшие населенные пункты могут объединяться, а остальные вправе сами решать, хотят они этого или нет», это, на мой взгляд, было бы гораздо более сбалансированным решением.

Я признаю, что не знаю, насколько реалистичен такой сценарий, но хотела бы его увидеть.

К этому же блоку я бы отнесла и налогово-бюджетную реформу.

Мне бы хотелось, чтобы премьер-министр еще раз пересмотрел предлагаемые изменения.

Мне кажется нелогичным не ограничивать отдельные зарплаты в государственном секторе, оставлять чрезвычайно высокие выплаты, не проводить серьезную инвентаризацию того, как расходуются государственные средства, но одновременно повышать налоги для людей с низкими доходами, на продукты питания, газ и другие базовые потребности.

На недавней пресс-конференции прозвучали определенные предложения, однако весь документ еще необходимо внимательно проанализировать.

Например, было сказано, что для молдавской продукции прежняя ставка НДС может сохраниться, тогда как для отдельных импортных товаров она может вырасти до 20%.

На первый взгляд кажется, что таким образом поддерживают отечественного производителя.

Но необходимо учитывать цепную реакцию.

Был приведен пример, согласно которому молдавский сыр может оставаться с НДС 8%, а импортная моцарелла — облагаться по ставке 20%.

Конечно, местный производитель сыра может сказать, что это выгодно и что он сможет продавать больше. Но рестораны и сектор HoReCa, использующие подобную импортную продукцию, будут далеко не так довольны. Их расходы вырастут, а это может ударить по всему сектору.

Получается, можно поддержать один сегмент экономики и одновременно создать проблемы другому.

Кроме того, говорилось об унификации НДС, аргументируя это тем, что действующая система слишком сложна для бухгалтерского учета и администрирования.

Но если аргумент именно такой, зачем тогда снова вводить разные пороги и коэффициенты?

Например, обсуждается определенный предел потребления газа или электроэнергии, после превышения которого применяется ставка НДС 20%.

Тогда уже нельзя говорить о реальном упрощении.

Кроме того, промышленные предприятия по определению не могут иметь низкое потребление. Заводы, производители и промышленность в целом естественным образом потребляют большие объемы энергии.

Следовательно, при такой формуле домохозяйства с небольшим потреблением могут остаться на более низкой ставке, а предприятия и производители автоматически переходят на максимальную.

Это означает дополнительные производственные затраты, которые впоследствии будут заложены в конечные цены.

Именно поэтому мне бы очень хотелось, чтобы премьер-министр пересмотрел как реформу местного публичного управления, так и налогово-бюджетную реформу.

— И какой приоритет вы бы назвали третьим?

— Третий приоритет связан с нашей культурой и идентичностью.

Республика Молдова — страна, где значительная часть населения идентифицирует себя с православной христианской традицией. Мне бы хотелось, чтобы правительство учитывало культуру молдаван, нашу специфику и понимало, что эту культуру необходимо защищать.

Независимо от того, какие политики или рекомендации приходят извне — будь то миграция, школьные программы, экономика, инвестиции или любая другая сфера, — культурная составляющая должна присутствовать во всей государственной политике.

Национальный интерес — это не только экономика. Это также культура, общество и идентичность. Мне бы хотелось видеть это не только в заявлениях, но и в практических действиях, а также в четких объяснениях со стороны премьер-министра.

Сейчас этим премьер-министром является господин Василий Тофан, и я считаю, что одна из его важных обязанностей — доказать, что государственная политика исходит прежде всего из интересов граждан Республики Молдова.